В детстве лошадка-качалка становится первым символом власти над миром. Сидя на ней, ребёнок ещё не знает границ реальности. Покачивание превращается в галоп, комната в поле битвы или бесконечную дорогу, а сам он в героя, способного покорить пространство, время и обстоятельства. Этот «боевой конь» не требует доказательств силы она существует как естественное право воображения.

Однако взросление почти всегда сопровождается утратой этой формы свободы. Мир постепенно вытесняет игру, а мечты компромиссами. Воображаемый галоп сменяется шагом по заранее проложенным маршрутам. То, что когда-то казалось возможным, становится «несерьёзным», «детским», недостижимым или просто забытым. Боевой конь исчезает, уступая место рациональности, страху ошибок и необходимости соответствовать.

«Мой боевой конь» - это напоминание о том, что путь взросления не всегда равен отказу от мечты, но часто означает её консервацию, скрытую под слоями социальной необходимости и внешней «прочности».

Мрамор материал, исторически связанный с идеями вечности, памяти и культурного канона. Тут он намеренно утрачивает свою узнаваемость, принимая образ пластика, символа массовости и временности.

Этим жестом Сергей ставит под сомнение иерархию материалов и обратить внимание на то, как современное восприятие всё чаще подменяет сущность поверхностью, а устойчивое - кажущимся.

Скульптура созданная на мешке с рисом на острове Бали. По завершению она осталась в семье Короля Бали.

Гапанович ставит зрителя перед зеркалом, в котором отражается не конкретный герой, а общий симптом эпохи: взросление, которое не случилось. 

Инфантильность становится не индивидуальной чертой, а культурной моделью, болезненным следствием общества, где игра в силу подменяет реальную зрелость.

Работа звучит как тихий упрёк и одновременно как притча о хрупкости человека: сорок лет опыта не гарантируют взрослости, так же как детская поза не исключает попытки власти. Между этими состояниями и рождается фигура «двенадцатилетнего сорокалетнего». Нелепая, трогательная и тревожная.

Сергей превращает мрамор в иллюзорный фрагмент строительного пенопласта.
Символ вечного и элитарного вдруг выглядит как одноразовое и утилитарное. Скульптура лишает зрителя очевидности и превращается в ситуацию сомнения где привычные ценности оборачиваются парадоксом.

Скульптура воплощает идею любви, граничащей с разрушением. Материнская забота, которая по замыслу должна быть мягкой и защищающей, здесь приобретает оборотную сторону: агрессивную, поглощающую, подавляющую.

Эта «мамка» не просто карикатура на тёщу, а символ удушающей любви, способной подавить всё вокруг во имя контроля и защиты.

Любовь здесь не сладкий союз душ, а асимметричная сила, в которой один отдаёт, другой берёт. И оба делают это не из злобы, а по инерции чувства, которое не умеет останавливаться.

Серия «Детский мир» - это парадоксальная игра с восприятием и памятью. Гапанович берёт один из самых «взрослых» и тяжёлых материалов - мрамор, на протяжении веков связанный с идеями вечности, величия и монументальности, и превращает его в то, что на первый взгляд кажется детской поделкой из пластилина.

Каждая фигурка пронумерована.
Первые десять работ из этой серии выставлялись в Национальной галерее Индонезии.
Размер фигурок от 2 до 10 см

5 работ посвященных лучшей подруге.

Перед вами камень. Маленький, вроде бы неприметный, как те, что мы неосознанно пинаем на обочине жизни. Но он говорит. И говорит не что-нибудь, а почти всё: 'Ты умрёшь, а я останусь'.
Это - не угроза. Не злорадство. Это - констатация.

«Мягкая сила» можно рассматривать как универсальный символ человеческого существования. Мы все заключены в рамки - биографий, обстоятельств, систем. Но подлинная сила проявляется в том, чтобы незаметно, день за днём, расширять эти границы, не разрушая, а трансформируя.

Скульптура вырастает из текста стихотворения Анастасии Каменской о человеке, который работает рядом с болью, но не внутри неё.

Он не причиняет насилие, но отмывает следы насилия. Он не решает судеб, но вытирает со стен затёртые слова “отваги и смерти”. Он между. Между властью и совестью. Между домом и камерой. Между тишиной и тем, что в ней скрыто.

«Хрупкий мир» - это одновременно и метафора современности, и внутренняя топография чувств. Дом на краю, путь вниз к лодке - маршрут ухода, спасения, или может быть воспоминания. Здесь нет людей, но есть следы их жизни. Есть желание уйти и одновременно остаться.

Перед вами скульптура, в которой угадывается абстрактный образ птицы. Лаконичная, почти знаковая форма будто застывает в момент созерцания.

Однако главное напряжение рождается не в силуэте птицы, а в неожиданной детали. Рядом с ней расположены три идеально гладкие, блестящие сферы-экскремента. Один из них всё ещё «покидает» птицу. Этот жест одновременно комичен и предельно честен.

Мы привыкли возносить природу, видеть в птице символ свободы, души, полёта мысли. Но в этой работе высокий символ сталкивается с обыденным телесным актом. Более того, он доведён до совершенства формы: идеально отполированные сферы становятся зеркалами.

Подойдите ближе и в этих зеркальных экскрементах вы увидите собственное отражение.

Вытянутый овал, простые геометрические вырезы, шар как «внутренний импульс» - это язык, который не привязан к конкретной эпохе или народу. Именно этим Гапанович продолжает линию модернизма: он ищет чистый знак, а не изображение.
Выбор таких форм связан с желанием передать не индивидуальность, а идею преемственности, рождения, продолжения рода. В гладком камне с прорезями нет портрета, но есть образ «всеобщего лица».

Гапанович создавал эту работу в течение трёх лет, с 2017 по 2020 год, возвращаясь к ней, как к несказанному слову. 
Это не просто формальное исследование взаимодействия формы и света. 
Это попытка зафиксировать юность. Ту самую, где лето, старые «жигули», колонки С-90, ворованная магнитола, и Offspring, звучащие громче рассудка.

Рот, вырезанный грубо, прямоугольником - не крик и не речь. Это рот, который должен только одно. Улыбаться. Эта улыбка готова треснуть: зубы чужие, искусственные, чуть не по размеру. Но они стоят. Их невозможно не заметить.

Название неслучайно. «Голливуд» метафора индустрии, в которой эмоция отделена от личности, где улыбка не жест, а функция.

Название серии звучит провокационно, с долей провинциальной иронии.
Но это и щит, и приглашение: здесь уродство не эстетическая категория, а способ выйти из диктата нормы. В мире, где от всех требуют идеальности, он даёт слово тем, кто никогда бы его не получил.

Из массивного прямоугольного блока, холодного, тяжёлого, как бетон времени вверх тянется проволока. На её концах две детские ручки, застывшие в движении, будто они пытаются ухватить что-то невидимое: солнце, облако, надежду.

Ручки единственная живая форма в этой сдержанной композиции кажутся нелепо хрупкими на фоне массивного основания. Они обращены ввысь, туда, где должно быть лето. Словно символ тепла, беззаботности, утраченного детства. Но проволока слишком тонка, слишком уязвима, чтобы преодолеть гравитацию монолита.

«Истории каменных голов» это не о «них».
Это о нас, если снять маску, выключить свет и остаться наедине с собой.
О нашей нежности, кривой и пыльной.
О попытках быть ближе.
О любви, которую мы испортили, но продолжаем носить как медаль или как шрам.

Вдохновился стихотворением английского поэта Уильяма Эрнста Хенли «Invictus» (1875 год)